Как можно оценить договор 1939 года ссср германия ?

Договор 1939 года между СССР и Германией обычно оценивают на двух уровнях: как формально-дипломатический шаг и как политико-моральное событие с огромными последствиями. Если говорить точнее, речь идет о пакте Молотова—Риббентропа, подписанном 23 августа 1939 года, и о секретных протоколах к нему.

Однозначно “хорошим” или “плохим” его назвать легко только в публицистике. В истории оценка сложнее, потому что у этого договора была и логика с точки зрения государственной выгоды, и очень тяжелая цена.

С одной стороны, сторонники прагматической оценки говорят так. СССР видел, что система коллективной безопасности в Европе фактически провалилась. До этого были уступки Гитлеру со стороны западных держав, прежде всего Мюнхенское соглашение 1938 года, и в Москве могли сделать вывод, что Англия и Франция не готовы реально сдерживать Германию. В такой ситуации договор с Берлином выглядел как попытка выиграть время, отсрочить прямое столкновение и отодвинуть границу на запад. Для советского руководства это был расчет: не оказаться в войне немедленно, когда страна, армия и промышленность еще не полностью готовы к большой европейской войне.

В этом смысле договор действительно дал СССР почти два года до июня 1941 года. Эти два года были использованы для перевооружения армии, развития оборонной промышленности, перемещения части стратегических объектов, изменения границ и создания некоторой глубины обороны. Те, кто защищает эту позицию, считают, что без этой передышки положение СССР летом 1941 года могло быть еще хуже.

Но есть и другая сторона, и она не менее важна. Этот договор развязал руки Гитлеру для войны против Польши, потому что Германия получила уверенность, что на востоке в ближайший момент не будет фронта. То есть, даже если СССР исходил из собственных интересов безопасности, фактически пакт помог запустить Вторую мировую войну в ее непосредственной форме. А секретные протоколы, в которых Восточная Европа делилась на сферы влияния, делают этот договор не просто актом нейтралитета, а частью политики передела территорий.

Именно секретные протоколы особенно сильно влияют на историческую оценку. Они показывают, что речь шла не только о ненападении, но и о согласовании зон контроля. Отсюда — раздел Польши, присоединение Прибалтики, изменения в Бессарабии, война с Финляндией на фоне общей логики расширения стратегического пространства. С точки зрения международного права и морали это выглядит очень тяжело: судьбы целых стран и народов решались без их участия.

Поэтому в морально-политическом плане договор оценивается в основном отрицательно. Он был заключен между двумя тоталитарными режимами, которые временно договорились ради собственных интересов. Да, их идеологии были враждебны друг другу, но в конкретный момент они вступили в циничное сотрудничество. Для многих народов Восточной Европы это означало не “передышку”, а утрату независимости, оккупацию, репрессии, депортации и войну.

Если же оценивать его строго с позиции советского государственного интереса, то картина получается противоречивая. Тактическая выгода была: отсрочка войны, территориальный буфер, экономические поставки, попытка избежать немедленного удара. Но стратегически договор не предотвратил войну, а лишь отложил ее. Более того, он укрепил Германию в короткий момент времени: позволил ей спокойнее начать войну в Европе и использовать ресурсы оккупированных территорий. В итоге СССР все равно получил страшнейший удар в 1941 году.

То есть итоговая взвешенная оценка может звучать так: это был прагматический, но циничный и крайне опасный договор. Для советского руководства он мог казаться рациональным маневром в условиях международной изоляции и недоверия к западным державам. Но по последствиям для Европы и по содержанию секретных договоренностей это был один из самых мрачных дипломатических актов предвоенной эпохи.

Если совсем кратко сформулировать позицию:
как тактический ход СССР договор можно понять, но как историческое и моральное явление оправдать его очень трудно. Именно поэтому в серьезной исторической оценке обычно избегают крайностей: не сводят все к “мудрой дипломатии”, но и не объясняют все только “предательством”, не учитывая международную обстановку 1939 года.