Снегурочки печальная кончина. И страшная погибель Мизгиря. Тревожить нас не могут?

Мне кажется, тревожить нас эти финалы как раз-таки могут — но не тем «ужасом», который вызывают бытовые трагедии, а тем тихим, древним чувством, что всё в мире имеет цену и меру. У Островского (и у Римского-Корсакова в опере) смерть Снегурочки и гибель Мизгиря — не «криминальная драма», а мифологическое действие: столкновение стихий и круговорот природы, где холодная девичья чистота (зима) неизбежно уступает жару любви и солнца (лето).

Снегурочка — дочь Весны и Мороза. Пока она не знает любви, она неуязвима: холод оберегает. Как только у неё «просыпается сердце», она вступает в область человеческого — и тает от жара Ярилы. Это не столько казнь, сколько превращение: снег закономерно становится водой. В фольклорной логике это не бессмысленная гибель, а плата за полноту чувства и одновременно знак перехода сезона. Потому сцена таяния воспринимается как ритуал: больно, да, но мир от этого приходит в лад — наступает плодородие.

Мизгирь — другой полюс. Его страсть стихийна, но не осмыслена: он не любит, а хочет обладать. Он нарушает меру, давит, торгуется людьми и чувствами как товаром. В таком мире желания без ответственности всегда наказываются не извне, а изнутри: его собственная одержимость ведёт к отчаянному поступку. Потому его смерть — не «страшилка», а нравственный урок: страсть, не соизмерённая с чужой природой, разрушает прежде всего самого страстного.

Есть ещё один важный слой — общинный. В финале страдает пара, но община «выдыхает»: праздник, тепло, урожай, восстановленная гармония с солнечным кругом. Это древняя, до-психологическая оптика: индивидуальная судьба приносится в жертву космическому порядку. Отсюда и особая интонация: не шок, а светлая грусть, «очищение». Мы скорбим — и в то же время понимаем смысл.

Можно, конечно, смотреть современным взглядом и чувствовать тревогу: почему любовь равна смерти, почему давление Мизгиря доводит до катастрофы? Эти вопросы тоже законны — и как раз поэтому пьеса не стареет: она одновременно миф и предупреждение. Любовь, чтобы быть жизненной, должна уважать природу другого; пробуждение чувства требует цены, но не обязательно гибели, если есть мера и свобода.

Так что да, финал может тревожить — как всякий честный миф. Но его «страшность» растворяется в символике: Снегурочка не просто исчезает, она возвращается в стихию; Мизгирь не просто гибнет, он падает в ту же стихию, которую хотел подчинить. В этом и печаль, и утешение: мир остаётся в порядке, а мы выходим из истории не с испугом, а с тихим ощущением необходимости и меры.