Как и почему на протяжении фрагмента меняется внутреннее состояние смотрителя Вырина?

Если говорить о сцене визита к Минскому в Петербурге, то внутреннее состояние Вырина проходит через несколько заметных переломов — каждый вызван столкновением отцовской любви с холодной «столичной» действительностью.

1. Надежда и уверенность. Вырин идёт «к людям» с простодушной верой: дочь оступилась, но её можно вернуть простым, сердечным разговором. Его спокойствие — не от бесчувствия, а от моральной правоты и отцовского права на дочь.

2. Тревога и смятение. Уже на пороге дома Минского его встречают лестничные, лакеи, «порядки». Вырин впервые чувствует дистанцию: он — маленький станционный смотритель, они — хозяева жизни. Надежда не исчезает, но к ней примешивается растерянность: он не понимает «правил игры», в которых слово отца ничего не значит.

3. Униженная просьба. Когда его не пускают к Минскому, Вырин переходит к мольбе. Это качественный внутренний сдвиг: с позиции моральной уверенности он опускается до униженных просьб. Он готов отказаться от обвинений ради одного — увидеть Дуню. Отцовская любовь сильнее самолюбия.

4. Вспышка гнева и отчаянное самоутверждение. Столкнувшись с прямым отказом и насмешливым равнодушием, Вырин вскипает: пытается говорить «законом», поминает справедливость, как будто возвращает себе чувство достоинства. Но это краткий протест человека без рычагов влияния.

5. Слом и бессилие. Итог — грубое выталкивание за дверь (или иное унижение в зависимости от издания). Внутри остаётся пустота: не только не удалось вернуть дочь, но и растоптано чувство собственного достоинства. Гнев сменяется тяжёлым стыдом и беспомощностью.

6. Горькое смирение с тенью надежды. Уже уходя, Вырин как бы внутренне «сворачивается»: он принимает, что силой ничего не добьётся, и переводит активную отцовскую энергию в тихую, мучительную заботу на расстоянии — молитву, ожидание, воспоминание. Это не равнодушие, а оборотная сторона исчерпавшегося сопротивления.

Почему так происходит? Потому что каждое внешнее препятствие — порог, лакей, «невозможность передать», холодная вежливость Минского — бьёт по его главной опоре: ощущению естественной, неоспоримой власти отца над судьбой дочери. Чем очевиднее социальная и человеческая пропасть, тем сильнее колеблется его внутренний стержень: надежда → тревога → унижение → протест → слом → горькое смирение. Именно так в этом фрагменте простая, прямая отцовская любовь превращается из действия в страдание.