Сочинение на тему "Мой Пушкин" – сочинение о том, как произошло моё знакомство с Пушкиным.

Мой Пушкин начался с голоса бабушки. Лет в пять она читала мне «Сказку о рыбаке и рыбке» — и я, сидя на ковре, злился на старуху так искренне, словно она жила на соседней кухне. Я ещё не понимал размеров морской волны и слов «чересчур желать», но видел перед собой золотую рыбку, которая вспыхивала в ведре, будто лампочка в тёмной прихожей. Тогда Пушкин для меня был про чудо и справедливость: если перегнёшь палку — море почернеет.

В начальной школе к рыбке прибавился «Зимний вечер». За окном и правда стыло, окна плакали, а учительница, подперев подбородок ладонью, вдруг произнесла: «Выпьем с горя; где же кружка?» — и мы, маленькие, захохотали, не понимая, что в этой почти шутке — тоска. Так я впервые ощутил, что пушкинская строка может быть и смешной, и горькой, что в ней живой человек, а не бронзовый памятник с книжной обложки.

Потом был школьный удар колоколом — «Я помню чудное мгновенье…». Стих знал почти весь класс, но у каждого «мгновенье» было своим. Для меня оно оказалось неожиданно про тишину: будто кто-то в шумном коридоре выключил звук, и осталась одна улыбка — та самая, «и сердце бьётся в упоенье». Я ходил под этим стихотворением, как под зонтом, и однажды, не выдержав, написал признание в тетрадке в клетку. Получилось неловко, но вины я не чувствовал: Пушкин позволял быть откровенным, как на «ты» с небом.

Серьёзный разговор начался в старших классах, когда мы столкнулись с «Евгением Онегиным». Сначала это казалось длинным, как зима, романом о людях, у которых слишком много времени на письма. Но чем дальше, тем яснее становилось: речь не о костюмах и каретах, а о выборе. «Я к вам пишу — чего же боле…» — и осознаёшь, что Татьяна смела не меньше любого революционера: она первая сказала правду, которой боялась. А Онегин, способный на ум и иронию, оказался пленником собственной усталости — как будто инфекция скуки сильнее любой страсти. С тех пор я стал осторожнее с иронией и внимательнее к моментам, когда можно ответить — и промолчать.

«Медный всадник» перевернул моё отношение к городам. Я всегда любил Петербург открыток — свет на воде, разводные мосты, линии, как на тетрадных полях. Но у Пушкина город вдруг стал живым собеседником, который умеет не только сиять, но и давить. История Петра, камня, наводнения и маленького человека Евгения оказалась разговором о цене величия. Тогда я впервые почувствовал, что в слове «свобода» есть и ветер, и холод: свобода — это когда можешь сказать «нет» даже бронзе, но понимаешь, что она не отступит.

А потом — «Капитанская дочка». Я читал её на даче, когда ливень бил по крыше, и ощущение было такое, будто Пугачёв и Гринёв, шагая по слякоти, парой часов назад прошли мимо моего крыльца. Простота языка не обедняет, а предаёт честность — как чистая вода без сиропа. «Береги честь смолоду» в тот август приклеилось ко всему: к точке в сообщении, к возвращённым деньгам без сдачи, к признанию в своей неправоте. Пушкин научил меня, что честность — это не громкое слово, а ежедневная банальность.

С годами я вернулся к лирике — уже без школьной обязаловки. «Пророк» вдруг оказался не про мистику, а про ответственность: «Глаголом жги сердца людей» — как напоминание, что слово — не украшение, а спичка. «Анчар» — про токсичную власть и добровольных исполнителей. Короткие эпиграммы — про смех как средство гигиены. Я начал слышать музыку пушкинской фразы: она будто дышит ровно, как человек, которому нечего скрывать. В мире, где тексты часто кричат, его строки говорят в полголоса — и от этого сильнее.

Когда спрашивают, чем для меня стал Пушкин, я отвечаю просто: это навигатор. Он не показывает готовых маршрутов, но предупреждает о поворотах, где легко потерять себя — в скуке, в гордыне, в лжи, в страхе. Он напоминает, что чувства можно называть своими именами, что изящество не исключает смелость, а ясность — глубину. И ещё — что русский язык может быть светлым, как зимний день, и тёплым, как плед, и острым, как тонкое перо.

Моё знакомство с ним не было одномоментным озарением. Скорее, это цепочка встреч: рыбка в детстве, зима у окна, письмо Татьяны, бронзовый конь на Сенатской, пугачёвский ветер, тихая сила четырёхстопного ямба. Каждая встреча добавляла краску, и теперь, когда слышу знакомую интонацию, я улыбаюсь. У каждого свой Пушкин. Мой — тот, кто учит не бояться простых слов и держать спину, даже когда дует встречный ветер.