пересказ эпизода обед в покровском от лица троекурова

Я — Троекуров. Расскажу, как всё было в тот день, когда у меня в Покровском обедали.

У меня в доме заведено просто: кто бы ни приехал — соседи, чиновники, гости проездом — всех принимают широко, по-барски. Я люблю, когда вокруг шум, движение, когда люди видят, что у Кирилла Петровича всё по первому разряду: и стол, и прислуга, и порядок. Так было и тогда. С утра дворня засуетилась, повара хлопочут, на конюшне бегают, в людской шум. Я заранее знал, что обед будет людный, и хотел, чтобы все ощутили: в Покровском хозяин — один, и слово его — закон.

Собрались гости, как водится: кто угодить приехал, кто по делу, кто просто посмотреть. Я посадил всех за стол так, как мне было удобно. Люблю, когда меня слушают, когда смеются там, где я скажу, и молчат там, где я взгляну. И всё шло как обычно: блюда сменяют одно другое, вина подают лучшие, разговоры — про охоту, про соседей, про службы, про доходы. Я был в настроении, говорил громко, уверенно, отпускал шутки — и видел, как люди ловят каждое слово.

Но больше всего мне в такие дни нравится показывать свою власть не только словами. Я привык, что в моём доме всё делается по моему нраву: хочу — милуюсь гостем, хочу — испытываю. И вот как раз за обедом я снова почувствовал этот азарт: проверить людей, посмотреть, кто как держится, кто струсит, кто станет угождать. Для меня это почти забава, привычка барская: вроде и не злость, а удовольствие — напомнить, что я тут хозяин.

Я помню, как за столом все были сыты, подвыпившие, разговор разгорелся. Кто-то стал слишком свободно держаться, кто-то, наоборот, чересчур почтительно. А мне важно, чтобы никто не забывал меры. Я мог и ласково к человеку, и грозно — в одну минуту. Иногда мне достаточно одного слова, чтобы вся компания притихла. Я и тогда ловил эти мгновения: только что все смеются — и вдруг тишина, потому что Кирилл Петрович посмотрел.

В Покровском обед — это не просто еда. Это мой порядок, мой театр. Прислуга бежит по знаку, двери отворяются без скрипа, блюда подаются вовремя, а гости сидят и понимают: тут всё устроено силой и привычкой. Я люблю, когда люди выходят от меня с ощущением, что побывали не у равного себе соседа, а у человека, которому многое позволено — и законом, и деньгами, и характером.

После обеда, как обычно, начали вставать, благодарить, раскланиваться. Кто-то старался сказать лишнее доброе слово, кто-то смеялся громче, чем надо, — лишь бы я был доволен. Я же оставался собой: барин, который знает себе цену и привык, что вокруг него всё крутится. И, как часто бывало, я ещё долго чувствовал это приятное послевкусие власти: и от вина, и от удачного стола, и от того, что в моём доме всё случилось так, как я захотел.